См. интервью на YouTube

Антон, спасибо, что согласились дать интервью Гражданскому форуму ЕС-Россия. Насколько важен «Сутяжник», по крайней мере, для Екатеринбурга и  Свердловской области, мне стало понятно, когда в книге Алексея Иванова «Ёбург» я нашел целую главу, посвященную организации…
Действительно, да и само слово – «сутяжник» – довольно интересно. В современной России оно имеет два значения. Во-первых, это человек, который всех преследует, думает, что все против него, и поэтому со всеми судится. Второе значение более древнее: «истец», «заявитель», то есть человек, который борется с несправедливостью такими цивилизованными способами как обращение в суд. Власти, чиновники, против которых мы выступаем в судах, называют нас сутяжниками в первом значении. Мы же называем себя сутяжниками во втором смысле слова.
Наша организация существует с 1994 года. Мы работаем по трем направлениям: ведение стратегических судебных дел; передача нашего опыта и тренинги (в частности, дважды в год мы проводим Уральскую школу прав человека); наконец, работа с прессой, когда мы объясняем, что такое права человека, что подразумевается под стратегическими судебными делами, почему они важны.
Удается ли Вам повысить понимание журналистами важности дел, которые Вы ведете? Получается ли достучаться до читателей?
Мне кажется, что те, кто жалуется на прессу, недостаточно качественно с ней работают. Если ты искренен, тщательно работаешь с людьми, то  всегда сможешь найти того журналиста, который сможет донести твою мысль до общества. Кстати, мы также публикуем книги, основанные на собственной практике и практике в Европе и США. Мы мотивируем коллег на написание коротких рассказов об их практике, чтобы их опыт остался в истории и чтобы молодые правозащитники могли прочитать и воспользоваться полученной информацией и имеющимся опытом в международной практике. Мы также используем полученные данные во время Уральской школы прав человека.
На данный момент одна из важных проблем, которой Вы занимаетесь, — изъятие органов умерших без согласия родственников. Насколько остро этот вопрос стоит в России?
Речь нередко идет о тайном изъятии органов трупов для трансплантации. К сожалению, лишь немногие в России знают о том, в каких объемах сейчас происходит изъятие органов. Наши оппоненты, трансплантологи и реаниматологи, говорят о единичных случаях, но это только то, что всплыло на поверхность благодаря стечению обстоятельств. Сегодня в России отсутствует система получения согласия на изъятие органов как у самих потенциальных доноров до смерти, так и у их родственников. У нас нет реестра доноров, зато есть презумпция согласия, которой часто пользуются. Врачи даже не пытаются выяснить, есть ли у потерпевшего родственники, находятся ли они рядом с реанимацией, а если они есть, то доктора даже не пытаются подойти к ним и спросить разрешения. Уже в течение часа после поступления потенциального донора заведующая отделением сообщает об этом реаниматологам, но никаких попыток подойти к родственникам не предпринимается. В случае смерти врачи ссылаются на статью 8 закона «О трансплантации органов и (или) тканей человека» и в соответствии с презумпцией согласия изымают органы. Во всех передовых странах, например, в той же Испании, тоже есть презумпция согласия,  но ей можно воспользоваться, только если  никого из родственников не удалось найти. У нас же никого и не пытаются искать.
Сколько Вы уже занимаетесь такими делами? Работаете ли Вы только в Свердловской области или по всей России? Удалось ли повлиять на порочную систему?
Мы занимаемся этой проблемой с 2014 года, когда совершенно случайно взялись за одно подобное дело: изъятие органов произошло в Москве, но девушка, ставшая невольным донором, была родом из Екатеринбурга. Так что мы берем дела со всей России: ведь изъятия происходят там, где существует институты трансплантологии. Например, в Московской области, где у трансплантологов есть вертолеты, любой участник ДТП может стать жертвой такой системы. В течение четырех лет нам удалось найти только три подобных случая. На самом деле, их было больше, но из всех дел только три человека решили обратиться в суд с нашей помощью. Проблема в том, что часто люди даже не подозревают, что хоронят родственников без органов.
Что же касается влияния на систему, то, несмотря на то, что все суды до сих пор в Российской Федерации проигрываются, два дела находятся на рассмотрении в Европейском суде по правам человека, но по ним еще нет окончательного решения. Мы видим, как происходят изменения: вдруг разрешают поменять закон 1992 года, появляется законопроект, который находится на рассмотрении то в Министерстве здравоохранения, то в Правительстве РФ, хотя пока и не попадает в Государственную думу. Идея введения реестра доноров зарождается, но, кажется, без решения Европейского суда не обойтись. Такое решение необходимо, чтобы объяснить трансплантологам  и реаниматологам, что так действовать нельзя.
Мы заговорили о Европейском суде по правам человека, то есть о Совете Европы. Россия угрожает, что она может выйти из организации. В свою очередь, Совет Европы говорит, что он может прекратить полномочия России из-за просроченных платежей. Какие актуальные темы для своей организации Вы сейчас видите в общеевропейском контексте?
Меня всегда, в частности, в рамках Гражданского форума ЕС-Россия, интересовало сотрудничество с организациями из других стран, занимающимися тематикой, схожей с нашей. Если бы не одна литовская правозащитная организация, которая провела два аналогичных дела по изъятию органов, нам бы было очень тяжело сейчас бороться в России. Нам помогло то, что они начали заниматься подобным вопросом раньше и потом консультировали нас. Если бы не «Правовой диалог», то такой помощи бы не было. Сейчас мы работаем с французской организацией Сетью по судебной защите прав заключенных по другому стратегическому делу, касающемуся длительных свиданий заключенных с родственниками, прав на искусственное и естественное зачатие детей… Такое сотрудничество интересно нашей организации, потому что оно ведет к реальным результатам, а работать одним уже не очень эффективно. Зачем изобретать велосипед, если дела по изъятию органов уже были выиграны в Литве и были созданы прецеденты. Мы будем использовать решения Европейского суда в российских делах, что пока допускается Верховным и Конституционным судом.
Как и обещал, вернемся к Уральской школе прав человека, которая теперь проходит также онлайн. Для меня было удивительно, что такая школа существует за пределами Москвы и Петербурга. Чего Вам удалось достичь за годы существования школы?
Этот проект имеет большое значение лично для меня. Когда я только начал заниматься  правозащитной деятельностью, я понял, что, хотя я и юрист с высшим образованием, у меня нет представления о правах человека. Ни в одном вузе России нельзя получить диплом магистра по правам человека, нет курсов по правам человека. Тогда, благодаря стипендии Чевенинг, я смог начать обучение в Эссекском университете.  Однако в России такая возможность есть не у всех: нужно знать язык, выиграть грант, поехать в другую страну… Так что, когда я вернулся уже из Кембриджского университета, я поставил перед собой задачу создать школу прав человека в России. В идеале нужно создать здесь магистерскую программу, но начали мы с малого. Сначала это была региональная Уральская школа прав человека, потом она стала международной: к нам начали приезжать эксперты, а потом и участники из других стран. Такие школы должны быть далеко за пределами Москвы, а в идеале их нужно делать онлайн, чтобы каждый имел доступ к такой информации, а после мог сдать экзамен и идти в суд применять полученные знания. Это и есть долгосрочная цель, которую мы перед собой ставим.
Большое спасибо за интервью, Антон.

Интервью было записано 1 ноября 2018 года Секретариатом Гражданского форума ЕС-Россия в рамках симпозиума программы «Правовой диалог Россия-ЕС» в Берлине (Германия).